Гарольд Пинтер — драматург и сценарист, режиссер и поэт, создатель английского театра абсурда и яростный критик политики США и Великобритании последних двадцати лет. Главная тема его творчества и политической деятельности — ложь во всех ее проявлениях. Ложь интересует Пинтера как художественный прием, позволяющий обострить драматический конфликт, как принятая форма общения между людьми, как инструмент международной политики. В последние годы — особенно как инструмент политики. Член и спонсор Amnesty International, Bertrand Russell Foundation for Peace и еще десятков организаций, выступающих против расизма, нарушения прав человека в разных странах, против пыток в тюрьмах и политической агрессии Соединенных Штатов. В 2005 году Пинтер получил Нобелевскую премию по литературе за то, что он «в своих пьесах раскрывает пропасть, скрытую за ежедневной болтовней, и врывается в запертые комнаты, где прячется насилие».

Кэнзабуро Оэ впервые получил известность после того, как, еще будучи студентом, выиграл престижную литературную премию. Международная известность пришла, когда на рубеже 1970-х стали выходить переводы его язвительного романа «Личный опыт». Главный герой книги – молодой отец, чей ребенок родился с поврежденным мозгом и вследствие болезни стал похожим на двухголового урода. В определенный момент отец задается вопросом, не является ли произошедшее следствием атомной радиации? Мысль вполне естественная для Японии того времени, где выжившие после бомбардировки по-прежнему боролись со страшными недугами, вызванными ею, и умирали от них.

Во многих книгах Оэ отражается его озабоченность ядерным вооружением, а также приверженность ценностям мира, окружающей среды и социальной справедливости. Посредством исключительной эрудиции и ума он обращается к этим темам, находя для них мрачное художественное выражение. Знания Оэ редки для писателя. Первоначально он специализировался по Сартру, собираясь стать ученым и получить в Токийском университете докторскую степень по французской литературе.

«Уроженец Норрботтена, ставший европейцем» — так названа биография, подытоживающая жизненный и творческий путь Эйвинда Юнсона — шведского писателя, ровесника XX века, старшего из когорты писателей-«самоучек», вышедших из низов шведской провинции и принесших с собой на шведский парнас новые, неизвестные читающей публике темы и мотивы.

Эйвинд Юнсон родился 29 июля 1900 г. в Будене, крупном железнодорожном узле Норрботтена — одной из крайних северных провинций Швеции, — где его отец работал каменщиком. Детские годы Эйвинда были омрачены тяжелой болезнью отца, поставившей его многодетную семью на грань нищеты. Эйвинд нашел приют в семье тетки, с которой он в тринадцатилетнем возрасте переехал дальше на север, на уединенную станцию в краю болот. Переезд поставил точку на его школьном образовании. Два года спустя умер отец, а Эйвинд покинул дом приемных родителей, чтобы начать самостоятельную трудовую жизнь. Несколько лет он скитался в окрестностях Будена, временами навещая родной дом и переменив за это время множество рабочих мест: он работал на лесосплаве и железной дороге, укладывал трубы и собирал картофель, был помощником электромонтера и киномехаником и т. д.

Харри Мартинсон, замечательный поэт и прозаик, является одним из классиков шведской литературы XX века. «Неметафизическая вера в человека проявляет себя удивительным образом у Харри Мартинсона, писателя, который своим теплом, нежностью, отсутствием горечи и озлобления, глубоким пониманием природы и всеохватностью завоевал особое и полностью заслуженное место в сердце нашего народа, а также, к чести нашей Академии, и в ее рядах», — писал в 1956 г. Свен Стольпе.

Жизненный путь Мартинсона был нелегким и достаточно неординарным. Первыми учителями поэта были не книги и искусство, а сама жизнь, причем изначально открытая своей горькой стороной к питомцу церковных приходов, сироте. Тяжелым, полным терний оказался путь Мартинсона и в литературе. Его первые поэтические опыты частью критиков были восприняты враждебно. Его травили, над ним смеялись, его пародировали. Многим он казался чужаком в литературе, бродягой и моряком, занявшимся не своим делом. И все же этот самоучка со временем становится членом Шведской академии языка и литературы (1949), а в 1974 г. лауреатом Нобелевской премии, и самое главное — любимейшим и популярнейшим в стране деятелем культуры.

– Ольга Васильевна, как получилось, что Памук все-таки приехал в Москву?

– Мы давно приглашали Памука, у него неслучайно возник интерес к поездке в Россию. Он здесь никогда не был. Его приглашали несколько раз, но вот он, наконец, любезно согласился. Он ехал больше как путешественник, не рассчитывая на бесконечные интервью и автограф-сессии в магазинах. Ему была очень интересна литературная Москва, прежде всего – музеи писателей, памятные места. Но поскольку его много издавали в России, ему пришлось встречаться с читателями, отвечать на множество вопросов. Его интерес к России совершенно осознанный, он любит Чехова, Достоевского, Толстого. В Москву он приехал всего на 5 дней, потом решил все же съездить в Петербург.

Нагиб Махфуз признается, что Хазиф Наджиб (Hazif Najib) — вор, уголовник, прославленный преследователь полиции и автор двадцати двух детективных романов — первым оказал на него влияние в литературе. Десятилетний Махфуз прочитал «Сына Джонсона» Наджиба по совету школьного друга, и это событие, признается Махфуз, изменило его жизнь.

Последующее влияние на Махфуза было многочисленным и разнообразным. В высшей школе он был поглощен Тахой Хусайном (Taha Hysayn), революционная критическая работа которого «Фил-шир'р аль-Джахили» («Fil-shi'r al-Jahili»), выйдя из печати в 1926 году, вызвала истерическую реакцию в косервативных ашаритских кругах. В колледже Махфуз читал Саламу Мусу (Salama Musa), который, будучи редактором журнала «Аль-Маджалла аль-Джадида» («al-Majalla al-Jadida»), позже опубликовал его первый роман и от которого, по словам Махфуза, он научился «верить в науку, социализм и терпимость».

В годы после Второй мировой войны Махфуз отошел от социалистических идеалов и погрузился в глубокий пессимизм. Много времени он проводил в мрачных дискуссиях о жизни и бесцельности литературы с друзьями-писателями Адилом Камилом (Adil Kamil) и Ахмадом Заки Макхлуфом (Ahmad Zaki Makhluf) на лужайке около каирского моста Джала (Cairo's Jala's Bridge), который они окрестили «зловещим кругом». В пятидесятые он экспериментировал с суфийским мистицизмом, пытаясь найти ответы на метафизические вопросы, которыми не интересовалась наука. В те дни Махфуз, по-видимому, остановился на философии, сочетавшей научный социализм и озабоченность духовными проблемами. Это соединение он предвосхитил определением, данным вымыслу в 1945 году: вымысел — это искусство промышленной эры. Он объединяет страсть человека к фактам и его старое увлечение воображением.

Б. Я.: Сразу по приезде в США вы получили письмо от Чеслава Милоша, которое имело большое значение для вас. Что он писал?

И. Б.: Это было довольно забавно, потому что я получил это письмо буквально на третий или на четвертый день моего водворения в Штаты. Он знал, видимо, к тому времени, что я пытался переводить его стихотворения, и поэтому часть письма была посвящена некоторым аспектам переводов, а потом, во второй части, он излагал следующее. Я понимаю, Бродский, он говорит, что вы в настоящий момент испытываете некоторый страх по поводу того, что не сможете продолжать заниматься стихосложением, оказавшись вне отечества. Если это произойдет, в этом ничего страшного на самом деле нет. Я сталкивался с такими случаями, когда человек оказывается не в состоянии продолжать работать, оказавшись вне родины. Но если это произойдет, это просто свидетельство того, что вы чего-то стоите. Это будет признак того, что вы можете работать только в четырех стенах, то есть в естественной для вас обстановке. Таким образом, вы выясните свою собственную ценность. Смысл именно в этом заключался: ну что ж, вполне может быть, в крайнем случае это будет… какова ваша цена, чего вы стоите. Это было по-английски, по-моему, написано.

Кэнзабуро Оэ, второй японский лауреат Нобелевской премии по литературе, известный настойчивостью, с которой он вовлекает читателя в откровенный разговор о месте человека, является одним из тех, кто олицетворяет собой страстный голос совести, восстающей против минималистической культурной традиции Японии, ставящей образность и эстетику молчания выше социальной и политической ангажированности. Расщепляя интеллектуальное и культурное наследство Запада, произведения Оэ нащупывают сущностную связь между социально-политической и личными сферами человеческой жизни. Они пропитаны художественной мощью устных преданий его родных мест и наполнены безудержной энергией бахтинского гротескного реализма. Его сложные, многослойные повести и рассказы усеяны нестандартными, ненормальными образами, заставляющими вспомнить об определении, данном воображению Гастоном Башляром. Голоса персонажей перекликаются друг с другом как в отдельном тексте, так и между ними, отчего те как бы прочитываются заново. Как концептуально, так и стилистически Оэ вывел современную японскую литературу из долгой изоляции и поместил её в самый в центр мировой литературы.