– Вы считаете, он был в России серьезно прочитан?

– Да, он был прочитан, хорошо принят как беллетрист. «Стамбул» привнес иные нюансы, он был прочитан уже как историк, мемуарист, патриот города. Памук в этой книге показал иные грани своего творчества.

– А перевод был достаточно точен?

– Любой автор, переводимый на русский язык, заслуживает внимательного прочтения, хорошего стиля. Проза все же не поэзия, которая теряется при переводе, это прививка на русскую почву. Перевод очень важен. Был привлечен молодой переводчик Михаил Шаров и редактор Тофик Меликов – азербайджанец, хорошо владеющий турецким языком. У Шарова это – первый большой перевод с турецкого. Не все переводы Памука удались, судить мы можем только по русскому тексту. В случае со «Стамбулом» попытка оказалась удачной (так оценила критика), при переводе с турецкого важны нюансы культуры, звукопись, определенное настроение. Языковая интонация – то, что очень важно поймать. У Памука есть своя, особая интонация – эта интонация поймана, угадана, она пришлась по душе нашему российскому читателю. Автор нашел ключи к национальному менталитету. Он пришелся ко двору, у нас очень много переводных книг, но турецкая литература не очень часто переводится на русский. Открытие турецкого автора говорит о том, что появился настоящий писатель, сначала это поняли в Англии, во Франции, наконец, стало очевидно, что он востребован и в России.

– Памука часто сравнивают с другими писателями, особенно с Умберто Эко. Вам не кажется, что они в чем-то похожи?

– Нет, никакого отношения к Эко он не имеет. Если он «турецкий Эко» – то он вторичен, у любого писателя прослеживаются какие-то корни, из которых он вырастает. Безусловно, Памук – человек европейской культуры, поэтому он говорит о своей любви к Прусту и русской классике. Человек, который берется за перо (а Памук начал писать в двадцать один год) – рано осознает себя писателем. Безусловно, можно найти у него какие-то приемы. Но важно то, что он ощущает Турцию, как часть европейской культуры (хотя и обладающую мусульманской составляющей). Он изнутри видит Турцию, иначе, чем мы, он переводит Турцию на современный язык, и ее проблемы становятся нам близки. Было бы иначе, если бы он писал с религиозных позиций, но он – человек светский, образованный, и больше говорит об истории, национальной психологии, подчеркивая свою нерелигиозность. Он отличается от «национального сказителя» тем, что обладает другим запасом знаний.

– Какое впечатление он произвел на вас при личной встрече?

– Мое лето прошло под знаком общения с тремя писателями: Питером Акройдом, Орханом Памуком и Грэмом Свифтом. Главная их черта – ненапускная демократичность, они не страдают комплексами, в полном смысле слова – свободные люди. Это позволяет им судить о многих вещах с точки зрения своего опыта – опыта путешественника, психолога, историка. Мы ходили с Памуком в РГБ. Он любит запах библиотек, музеев. Он способен искреннее удивляться. У него достойный стиль общения, при котором ты, как собеседник, выступаешь на равных. Тебя не давят эрудицией, оригинальными взглядами; интересуются вопросами, которые волнуют среднего человека. Были моменты, когда он чувствовал колоссальный интерес к своей персоне, особенно в московских книжных магазинах, но при этом вел себя, как нормальный человек, не позволяя эпатажа, позерства, пафосных восклицаний, и тому подобного.

– Могли ли вы предполагать заранее, что он получит Нобелевскую премию?

– Еще в 1995 году он входил в список номинантов. Я, скорее, была в «группе поклонников, болевших за эту команду». Когда я готовила к изданию «Стамбул», я не ориентировалась на возможную Нобелевскую премию. Было названо несколько фамилий, в частности Амос Оз, шансы которого оценивались, как наиболее высокие. В этом есть элемент случайности и интуиции издателя. Есть «твои книги», и есть «не твои» – мне просто неинтересно их издавать, хотя они могут быть вполне успешными. Мои книги – отчасти некоммерческие; они сами говорят о себе. Получение Памуком Нобелевской премии ничего не убавило и не прибавило ему лично. В литературных премиях существует своя специфика: нельзя, например, два года подряд награждать автора, пишущего на одном языке. Учитывая то, как в мировую литературу вошел Памук, невозможно было игнорировать это явление.

– Не кажется ли вам, что, в случае с Памуком, вручение премии было излишне политизированным?

– Любая Нобелевская премия в области литературы отчасти политизирована. Трудно назвать случай, когда ее давали просто так (достаточно вспомнить Бунина, Пастернака, Шолохова). Памук говорил о том, что он не может заниматься политикой – не останется времени на литературу. Ни одна страна не желает признавать своих прошлых ошибок. Турция – не исключение. Он – не депутат парламента, не президент, не премьер; его мнение, как писателя и гражданина, не должно совпадать с мнением чиновников его страны. Пишущий человек задается нравственными вопросами. Политика же на них не отвечает. Писатель занимается человеческими проблемами, которые, по сути своей, интернациональны. Если человек болеет – он идет к врачу, если печален – идет в цирк, ищет собеседника – обращается к книге. Все мы слушаем политические новости, они могут стать основой политического романа. В случае Памука осуждение геноцида армян – просто нравственная позиция. То, что она получила такой политический резонанс – знамение времени. Это скорее связано с вступлением Турции в Евросоюз.

– Каковы ваши планы дальнейшей работы с Памуком?

– Ему понравилось, как был издан «Стамбул». Автор сейчас в хорошей форме, много пишет. Есть определенные договоренности с ним по изданию сборника эссе. Возможно, московские впечатления войдут в его новую книгу. Россия произвела на него благоприятное впечатление, Москва особенно; он считает, что у нее много общего со Стамбулом. Хотя, конечно, недели для знакомства с такой большой страной неизбежно оказывается мало. Известно, что Памук в настоящее время завершает работу над своим новым романом.

Беседовал Сергей Василенко 

Источник: сайт книготорговой фирмы «Клуб 36.6».