Традиции и прогресс. Эцу Инагаки Сугимото. Дочь самурая

ВНИМАНИЕ: Местами в статье содержится довольно подробный пересказ сюжета. Читать статью лучше после прочтения самой книги. 

 

Эцу Инагаки Сугимото. Дочь самурая. Издание Яндекс Книг и петербургского издательства «Подписные издания», 2025.

 

В рамках проекта Яндекс Книг был осуществлен перевод мемуаров Эцу Инагаки Сугимото «Дочь самурая», японки благородного происхождения, которая существенную часть жизни провела в Америке. Эта книга была впервые опубликована на английском языке в США в 1925 году и стала бестселлером. Пятнадцать лет спустя вышел авторизованный перевод на японский, в котором было отражено больше тонкостей японских обрядов и этикета. Юлия Полещук выполнила перевод с первого английского издания, но для уточнения некоторых моментов пользовалась и японской версией, а также прибегала к помощи научного консультанта. В итоге получилась прекрасная работа, погружающая читателя в эпоху ломки традиционного японского уклада, наступившую после реставрации императорской власти в 1868 году. Автор этих мемуаров не хочет совсем порывать с прежними ценностями, но прекрасно понимает и то, что прогресс неизбежен. Поэтому она всей душой принимает западный мир, признавая необходимость перемен. Она вовсе не бунтарка, не пламенная неофитка и не возмутительница спокойствия. Она просто спокойно рассуждает, исходя из своего опыта, и приходит к выводу, что японский дух слишком зажат условностями, а женщина имеет чрезмерно подчиненное положение. 

 

Эцу Инагаки (фамилию Сугимото она получит после замужества) родилась в Японии в провинции Этиго в семье самурая, который вследствие сложившихся обстоятельств выполнял функции даймё, то есть главного местного феодального руководителя. Когда начались распри, вызванные разным пониманием роли императора в управлении государством, отец Эцу принял сторону сёгуна, считая, что император фигура священная и ему не следует заниматься мирскими управленческими делами. Но сторонники более активного участия императора в жизни страны, как известно, победили. Поэтому отец Эцу был пленен и должен был быть казнен. Более того, по японским традициям казнена должна была быть и вся его семья. Супруга самурая приняла решение сжечь дом и пустилась в бега вместе с детьми и слугами. Но все обошлось, самурай был прощен и вернулся к семье, был выстроен новый дом и жизнь вернулась в прежнюю колею.

 

Страна взяла курс на вестернизацию, но традиции в семье Инагаки сохранялись в неизменности. Маленькую Эцу воспитывали в строгости ритуалов и готовили к стезе монахини. Ее приучали иметь подчиненное положение и винить себя в несовершенстве. Например, у нее с детства были волнистые волосы, а это считалось неприличным для дочери самурая. Список запретов в ее жизни был гораздо длиннее списка разрешенного. Ей нельзя было есть на улице, нельзя было играть с мальчиками в снежки, нельзя было быстро ходить, даже спать полагать только в одной разрешенной позе. В время занятий с преподавателем нельзя было делать ни малейших движений телом и сидеть только неподвижно. Если и были вообще положительные моменты, то немного. Например, раз уж ей было уготовано стать монахиней, то следовало получить образование. Поэтому Эцу даже изучала китайскую классику, которую девочкам в те годы не преподавали. Только в возрасте 8 лет она впервые попробовала мясо – так в дом Инагаки впервые вторглись западные веяния. До вестернизации вся Япония ела только рис и рыбу. Но изменения шли тяжело, многие ещё долго верили, что у тех, кто не то что ест мясо, а просто пьет коровье молоко, рождаются младенцы с рожками на голове. Вся жизнь Эцу и весь ее дух настолько подчинены традиции, что, кажется, и на чувства она имеет право только в определенных рамках. И она действительно пишет о том, что в Японии никто никогда вообще не выражает чувств, это считается неприличным. Очень интересно она делится своими впечатлениями об американском театре, сравнивая его с японским. В японском театре актеры (только мужчины) всю постановку сидят в одной позе, тогда как в американском роли исполняют и женщины, и они свободно перемещаются по сцене, выразительно показывая эмоции. Отметим также, что от обратной стороны японских традиций пострадала не только Эцу, но и ее брат. За желание жениться на девушке по любви, а не подчиниться выбору отца, ее брат был с позором изгнан из дома.

 

В юности Эцу слышала рассказы об Америке только от японцев, а те, сами ничего не зная, изображали заокеанских жителей краснолицыми варварами, у которых нет пяток. Каково же было удивление девушки, когда в семье приняли решение выдать ее замуж за японца, живущего в Америке. Решение принял ее брат, вернувшийся в семью и ставший ее главой после смерти отца. Он сам успел поработать в Америке после армии, поэтому имел представление о том, что ждало его сестру. Ему там поначалу не понравилось, ведь американцы имели манеры, которых не встретишь в Японии. Они курили на улицах и сплевывали прямо на тротуар, и вообще были слишком грубы. Тем не менее было решено, что Эцу отправится в Америку и выйдет там замуж за японца. Ей даже в голову не пришло спросить кто он, ведь в вопросах замужества ее мнение значения не имело. А ритуалы теперь стали только строже. В семье благодарны сухой и холодной погоде, ведь из-за нее из прически невесты Эцу во время приема не выбилось ни волоска. Появись хоть один такой волосок, это был бы страшный позор. В момент решения о переезде в Америку Эцу была ещё подростком, поэтому ещё несколько лет она готовилась к поездке, переехав в Токио и поступив в миссионерскую школу для изучения английского языка. Так тоже решил ее брат, посчитав, что в Америке от традиционных женских умений в области церемоний и этикета толку не будет. Так что традиционное образование для Эцу сохранилось лишь отчасти, основной упор был сделан на практические знания. Ее старшая сестра такой возможности были лишена. Она тоже несколько лет проходила в нареченных. И жила в той же строгости: на гербе будущего мужа была изображена слива, поэтому сестра за годы до свадьбы ни разу не ела сливу, чтобы не выказать неуважения к гербу жениха. Что касается Эцу, то до отъезда в Токио в ее обязанности входило приготовление «угощения для тени» - то есть пищи для отсутствующего жениха, хотя Эцу не знала даже, как он выглядит.

 

В Токио девушка впервые близко познакомилась с западной культурой. И от увиденной свободы нравов испытала что-то близкое к потрясению. В родной провинции ей запрещалось наступать даже на тень учителя, а в этой токийской школе в ходу были фамильярные приветствия, и все, даже учителя, разговаривали в непринужденной манере. Со временем юная Эцу научилась принимать новые ценности, но воинственной неофиткой так и не стала, потому что слишком сильно скучала по родному дому и близости предков. Впрочем, ещё до поступления в миссионерскую школу она успела прочитать несколько английских литературных произведений, переведенных на японский, и полюбить их. Это был ее первый опыт свободы. В школе этот опыт только приумножился. Позже она поймет, что в жизни японок не было свободы, ведь они должны были только молча сносить тяготы и несправедливость. То ли дело американки, которые могли проживать жизнь по своему усмотрению и по желанию приспосабливаться к любым условиям. Ее-то учили, что женщина всегда имеет подчиненное положение, и только теперь она впервые задумалась о том, что же это за великая сила такая, которая заставляет страдать ни в чем не повинных людей? 

 

Отметим также, что не менее важной, чем свобода, была радость Эцу от знакомства с западным образом жизни. Детство Эцу было счастливым, но безрадостным. Буддийское воспитание приучило ее в любом моменте расцвета и торжества видеть признаки скорого упадка. Поэтому она не могла любоваться луной или вишнями, не думая о том, как это все скоротечно. А западный образ жизни научил ее радоваться без ожидания горького будущего. Вероятно, именно опыт радости привел девушку к принятию христианства. Об этом она пишет так: «легко, почти безотчётно, я перешла от веры, состоящей из философии, смирения и мистицизма, к вере высоких идеалов, свободы, радости и надежды». Японская же вера пусть и учила подлинному смирению, но ничем не могла помочь в обретении мудрости или облегчении страданий.

 

Эти мемуары немного разрушают наши представления о феодальной Японии. Мы знаем, что самураи возводили в абсолют верность господину, но вот считать, что они жили в роскоши, было бы неверно. У них могли быть ценные вещи, но ценность их была символической и продать их было нельзя. В действительности же, как пишет автор, самураи презирали деньги и, в частности, вообще не умели заниматься торговлей. Именно поэтому они так и не смогли найти себя в новом мире глобального рынка, открывшегося после Реставрации. Более того, они настолько почитали своих крестьян, считая их ответственными за судьбу народа, что могли даже брать жен из крестьянского сословия. Эцу видела друзей отца, которые остались не у дел. Они не смогли приспособиться к новому миру и оказались проигравшими, не способными предложить победителям ничего, кроме уже ненужных ценностей старой системы. Но Эцу любит этих уходящих титанов духа и все равно считает их героями. Ее отец был таким же. Он желал Японии только светлого будущего, но тоже до последнего дня держался за свои убеждения, которые уже никто не разделял.

 

Да и так ли уж плохи были эти убеждения? По большому счету, только иностранцам может показаться, что традиции губили японский дух. Самим японцам они скорее придавали силы. Достаточно посмотреть, как в семье Инагаки отнеслись к смерти отца. В праздник Обон, когда поминают усопших, дух отца, кажется, действительно явился, но принес семье не тоску, а глубокое умиротворение. Эцу прямо говорит, что смысл жизни японца заключается в том, чтобы отдать долг. Часто долг нельзя отдать полностью, но вся жизнь направлена на то, чтобы возместить его хотя бы частично. Для японцев верность и исполнение ритуала – это не бремя, а способ достижения мира в семье и государстве.

 

И все же знакомство с западом позволило Эцу взглянуть на традиции немного другим взглядом. В частности, она осознала, что иногда традиции слишком строги. Например, триста лет назад в семье Инагаки казнили наложницу самурая и слугу просто за то, что они разговаривали наедине. Не было даже никакой доказанной связи, казнили просто за разговор. А уже в те времена, когда жила сама Эцу, из дома изгнали служанку за то, что она стала встречаться с парнем без одобрения главы семьи.

 

Поэтому, задается вопросом Эцу, может, следует впустить в такую строгую жизнь изменения? Японцы даже не подозревают, что можно жить иначе, потому что целиком преданы идее Кармы. Если ты страдаешь сейчас, значит, это расплата за грехи прошлой жизни, либо временная подготовка к следующему этапу перерождения, где ты перейдешь на новую ступень. Поэтому японец даже не ставит вопрос об освобождении от страданий и уж тем более не беспокоится, если страдает кто-то ниже него на лестнице тварных существ. Потребовались ветры новых веяний с запада, чтобы некоторые – вроде как раз Эцу Инагаки - задумались о том, что можно жить по-другому. Прогресс необходим. Когда Эцу была маленькой, путь до Токио занимал две недели, а теперь, когда построили железную дорогу, всего 14 часов. И все равно Эцу до того непривычно было садиться в поезд, что она оставляла обувь на платформе.

 

Оказавшись в Америке, Эцу на все смотрела широко раскрытыми глазами. Ее удивляло то, что здесь, в отличие от Японии, двери запирались за замок, удивляли лифты и большие ванные, которые сразу можно было наполнить горячей водой, просто открыв кран. С мужем она поселилась в доме одной американки, которая стала ей второй матерью. Благодаря знакомству с ней, она смогла увидеть в Америке все самое лучшее, и этого, как она поняла, был лишен ее брат. В семейно-бытовой жизни у Эцу тоже было много открытий. Оказывается, американским женам дозволяется спать, пока их мужья работают. Кроме этого, им дозволяется есть те блюда, которые их мужьям не нравятся. Супруги в Америке не были связаны узами абсолютного долга, как в Японии, и Эцу от этого некоторое время чувствовала себя не в своей тарелке. В Японии мужчина женился в первую очередь для того, чтобы исполнить долг перед богами и предками. Появление в доме хозяйки – это только вторая причина, да и то нужна эта хозяйка была для того, чтобы мужчине было чем гордиться. Подчиненное место женщины в Японии стало для Эцу настолько очевидным, что однажды она спросила у своей матушки-домовладелицы: «Матушка, вы когда-нибудь думали о том, что Японки живут словно в тюрьме, причём ключ от их камеры у них же в кармане, и они не отворяют её дверь потому лишь, что это невежливо?» Она осознала, что японские условности доходят до крайности и ограничивают душу. Мужчины и женщины в Японии живут как связанные деревья, и жизнь их напоминает закрытый японский сад.

 

Вежливость и скромность на родине Эцу граничат с самоуничижением. Сам японский язык устроен так, что глава семейства представляет другим свою жену как глупую, дочь как невоспитанную, а сына как невежественного. Он может обожать их и гордиться, но получается, что унижает их, и это является абсолютной нормой. В Японии вообще все имеет смысл. На полотенце рикши и на коробочке, в которой с собой берут обед, красуются узоры, отсылающие к какому-нибудь древнему стиху или народному преданию, знакомому каждому японскому ребёнку. Только в Америке рисунок может красоваться просто так безо всякого смысла. И вот, признавая в итоге прогресс, Эцу все же не до конца понимает, как лучше поступить японцам. Если снизить свои художественные стандарты, то чего же тогда ее стране ждать от мира? Глубина традиций – это суть Японии.

 

В браке у Эцу родилось две дочери. Вообще вся ее жизнь, что в Японии, что в Америке, происходит в атмосфере полного взаимопонимания, доверия и любви. И одновременно все так утонченно и возвышенно, что с трудом верится. Можно вспомнить, как в Японии Эцу боялась греть воду для ванны на газу, опасаясь, что такая вода покажется телу ее матери слишком грубой. Не понимала мать и того, что в американских школах для девочек проводятся уроки физкультуры, ведь это верх неприличия! Вообще следует потрудиться, чтобы найти в этой книге холод реальности. Лишь мельком Эцу упоминает, что с мужем общается только в присутствии гостей, потому что общих тем у них нет. А в остальном она убеждена, что у нее идеальная семья. Все у нее идеально – муж, дети, друзья. Никаких криков, выяснения отношений и конфликтов. Только вот когда муж умирает, эта новость не удостаивается даже абзаца, буквально двух строк. 

 

В конце концов, Эцу приняла американский образ жизни и, вернувшись в Японию после смерти мужа, в итоге снова уехала в Америку, связав с ней свое будущее и будущее своих детей. В Японии с будущим было сложно. Эцу там всецело зависела от семьи покойного мужа и должна была большим трудом добиваться, чтобы ее детям разрешили получить высшее образование. А если бы эти просьбы показались родственникам слишком дерзкими, ее вообще могли разлучить с детьми, и никто в этом мире не смог бы ей помочь. Тем не менее Эцу, конечно, не готова уничтожать благородные японские традиции огнем и мечом и скорее призывает к их осторожному пересмотру. Но, в сущности, в ее выборе нет как будто ничего личного, он продиктован самим духом времени. Некогда ее со старшей сестрой, как и вообще всех женщин, не подпускали к сундуку, где хранились вещи, переданные семье Инагаки первым сегуном Токугава и ставшие реликвиями. Но что случилось позже? Умер отец, умерла мать, Эцу и сестра открыли сундук, посмотрели на реликвии и закрыли крышку, не почувствовав ни малейших угрызений совести от того, что совершили святотатство. Время изменилось, священный мир превратился в профанный. А если это так, зачем отрицать свободу и прогресс? Вот Эцу и не отрицает. Она выбирает не закрытый мир японской традиции, а открытый путь Запада. И свое движение в этом направлении она называет «постепенной, но неизбежной эволюцией». Итог этой эволюции сформулирован в следующих словах: «Пожалуй, было бы лучше не оглядываться с такой гордостью на славное прошлое, а смотреть в славное будущее. Первое подразумевает спокойное удовлетворение, второе — усердный труд». Мемуары Эцу Инагаки Сугимото – это, с одной стороны, книга для широкого читателя, а с другой, ценнейший материал для этнографа, тем более важный, что его автор успел запечатлеть на бумаге традиции в самый момент их безвозвратного ухода. 

 

Сергей Сиротин

 

Сокращенный вариант опубликован в журнале "Урал", №6, 2025.