noblit.ru
Морис Бланшо. Всевышний. Пер. с фр. В. Лапицкого. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2023.
Как мог бы выглядеть высший смысл человеческого бытия в мире? Наверное, так, как об этом уже давно сказали философы, связав свободу и необходимость. Можно устремляться ввысь и вдаль, можно сжигать мосты и идти только вперед, можно превратиться в революционера и отсечь прежний опыт, но все это абсолютно ничего не значит по сравнению с фундаментальным законом, который лежит в основе всего и выступить против которого в принципе нельзя. Именно этому посвящен роман «Всевышний» известного французского писателя и мыслителя Мориса Бланшо. Книга эта в высшей степени философская. Передать столкновение идей писателю было важнее, чем даже сохранить внятную романную структуру, которая постоянно истончается и теряет связность. Сказано на страницах этого романа очень много. Идет нешуточная борьба взглядов, обостренная полубезумным характером их носителей, и окончательная ясность обретается плохо даже в конце книги. Бланшо увлекает читателя в поединок мысли, но плохо объясняет критерии победы. Кому-то может показаться, что правы сразу все, хотя писатель и не оставляет попыток очертить горизонты некоей объективной истины.
В центр рассказа помещен 24-летний сотрудник ЗАГСа по имени Анри Зорге. Недавно он заболел и был помещен в клинику, где к нему приходили мать и сестра. Что это за болезнь, не очень понятно. Среди симптомов лихорадка, жар и озноб, может, это разновидность ОРВИ. Зорге сообщил, что врачи ждали других симптомов, но они не появились, и вообще ему не было плохо, чувствовал он разве что разбитость и усталость. Он наблюдал, как он сам признается, нечто вроде комедии и сцены искушения, что потребовало от него самозащиты. Он много думал, но ничего окончательно так и не понял, и это стало для него откровением. Дальше эта болезнь выйдет далеко за пределы единичных случаев и превратится в настоящую эпидемию. Она будет напоминать чуму, тела людей будут покрываться язвами, но герои Бланшо сохранят отношение к ней как к чему-то, что поражает прежде всего разум. В защиту этого утверждения можно привести следующий пассаж:
«Вы никогда не болели? Это постоянное искушение, больше не понимаешь, о чем идет речь, не узнаешь людей и в то же время бесконечно лучше все понимаешь. Больше никакого начала, все предстает в спокойном законченном свете, и точки зрения всех и каждого совпадают».
Позже герой выразит суть болезни так: «Меня изматывают мои идеи: дело в том, что я ни о чем не думаю и тем не менее не могу избавиться от того, что думаю».
Что касается матери Анри Зорге, то она увидела в болезни угрозу дальнейшего продвижения сына по службе. Для сына же такие взгляды представляют ложь, и он в очередной раз признался себе, что мать ему неприятна. Та, в свою очередь, убедилась, что дети просто любят ранить и унижать ее. С сестрой главный герой общается чаще, но здесь тоже нет идиллии, слишком свежи воспоминания о детских годах, когда сестра хотела над ним властвовать.
Молодого человека выписали, и он вернулся в свою отдельную квартиру, потому что сам уже давно выбрал жить вдали от семьи, несмотря на то что у матери была вилла с просторным домом. Здесь, в квартире, его навещает сосед по имени Пьер Буккс, и мы сразу понимаем всю необычность происходящего, все сложную механику человеческой коммуникации у Бланшо. Диалоги Зорге и Буккса непредсказуемы, они начинаются там, где не ждешь, и приводят в точку, которую невозможно предвидеть. Буккс осторожно расспрашивает Зорге, делает комплименты и поначалу неясно, к чему он ведет. Но в итоге все проясняется. Буккс является организатором подпольного противостояния, цель которого свержение закона. Мы не будем свидетелями головокружительных интриг, работы подпольщиков и полицейских, сюжетное напряжение будет создаваться другими способами. Противостояние государства и бунтовщиков не покинет плоскости философского диспута. Но тем интереснее – читателю будет казаться, что его пытается убедить то одна, то другая сторона.
Какой выглядит позиция Анри Зорге? Идеально законопослушной. Зорге холост, он мирно исполняет свою работу в ЗАГСе и имеет черты асоциальности, во всяком случае, сам он не стремится к контактам с людьми. Более того, он полагает, что асоциальность ничуть не мешает его добропорядочности. Он не считает себя одиноким, наоборот, он участвует во всем, что происходит вокруг, и его мысли принадлежат всем. Он защищает официальные взгляды, но не потому что является чиновником, а потому что совершенно свободен. Люди могут быть очень разными, но они одинаково верны закону. Разве это не прекрасно? Государство пронизывает нас насквозь, вокруг закона виден ореол света и все это дает возможность видеть в других людях надежду. Некоторые говорят, что, мол, государство совершает насилие, когда сажает вора в тюрьму. Но речь здесь не об осуждении, а просто о реализации закона. Выражается эта идея следующими словами:
«мы обладаем истиной, миром, правом, и вот этот человек крадет не потому, что пребывает вне правосудия, а потому, что государство нуждается в его примере и что время от времени нужно открывать скобку, через которую устремляется история, прошлое».
Говоря кратко, взгляды Анри Зорге можно обозначить одним словом как этатизм, то есть он признает руководящую роль государства во всем и стремится эту роль во всем поддержать. Процитируем еще его слова:
«Служить государству, наделять закон его теплотой, его светом, жизнью, бесконечно переходить с ним от человека к человеку, — когда ты почувствовал, что это возможно, уже не просишь ничего другого. Выше этого ничего не бывает; вне этого ничто не в счет, а впрочем, там ничего и нет — понимаешь, ничего».
В законе нет никаких интриг. Это скорее наша проблема, что мы не хотим поверить в его доброту. Доносы и полицейские дубинки не имеют никакого отношения ко злу, потому что «скрытая слежка готового выдать вас предателя полностью отождествлялась с прямым и справедливым надсмотром коренящейся в глубинах сердца истины». Зорге настолько уверен в правоте государства, что даже когда признаки эпидемии станут очевидными, он откажется им поверить. Он будет считать это все слухами и хитрым ходом властей, которые таким образом пытаются оправдать новые административные меры.
Сосед Пьер Буккс на это возражает: ваши идеи носят общий характер, и вы за них цепляетесь только потому, что ничего другого у вас нет. Даже ваш ум сформирован теми общественными функциями, которые вы исполняете. Буккса поражает привязанность Зорге к государственности, которую он называет «настоящим почитанием властей». Но ему хотелось бы видеть в этом нечто большее, чем простое угодничество и желание добиться повышения. Он находит здесь какой-то иной и очень оригинальный способ существования.
Но Зорге контраргументами не сломить. Он заранее отметает любую критику, считая, что говорящие иначе заявляют то же, что мог бы сказать и он сам. В общем, убежденность главного героя лежит за рамками спора, она пребывает в иных пределах, где-то, где уже совершился диалектический синтез и столкновение разных точек зрения больше невозможно. Буккс будет прямо просить Зорге организовать в мэрии подпольную ячейку, молодой человек откажется со словами, что это противно его взглядам. Сопротивление закону он считает не просто ошибкой, а лишает даже онтологического статуса. Это нечто несуществующее, отжившее, просто какая-то старая книга. В лучшем случае пустая и бесполезная интрига. Нужно ли говорить, что она ведет к хаосу и потому заранее обречена на провал? Вероятно, поэтому Зорге парадоксальным образом готов даже полюбить Буккса за его взгляды, в которых он не видит никакой опасности. Зорге считает себя самой истиной, которая до других, увы, доходит в виде лжи.
Анри Зорге асоциален, но иногда может страдать от этого. Иногда ему нужно, чтобы на его реплику кто-то другой подавал в ответ свою, иначе он чувствует себя выброшенным из жизни и общего блага. Впрочем, у него еще есть контакты с людьми помимо Пьера Буккса. Как-то он приходит к молодой соседке с просьбой приглушить музыку, и это случайное знакомство перерастает в дальнейшие встречи. Их общение тоже причудливо и непредсказуемо. Уже в одну из первых встреч Зорге заявляет до чего же поразительно, что они могут понимать друг друга, и добавляет, что вообще у них, похоже, на двоих одна общая сущность. Может ли парень сказать такое девушке, которую вчера видел первый раз в жизни? У Мориса Бланшо может. Когда его герои общаются, они как раз пытаются стереть недомолвки и недопонимание. Это не означает вечную дружбу или любовь до гроба, потому что конфликты сохраняются, но однозначно показывает до какой степени его героям важно точно выразить свои представления о мире и защитить их. И так же важно доказать свое существование. Говорить, размышлять и работать – это такие разные глаголы, но у главного героя они находятся в одном смысловом ряду. Все они означают утверждение себя и поддержание истории. Если перестать произносить слова, прекратить думать и работать, мир попросту рухнет. Но, увы, опыт сближения с соседкой заставит Зорге пережить лишь некое отчуждение, несмотря на слова об общей на двоих сущности. Неоспоримое ощущение чего-то постороннего – так он это назовет.
У героя этой книги вообще сильно развито восприятие. Он особым образом чувствует свет и тьму, тепло и холод, он способен воспринимать информацию о мире, кажется, даже затылком, причем никогда не отдыхая. Стену перед собой он может чувствовать сильнее, чем собственную ногу, а сама комната может причинить ему боль. Описывая свои ощущения, он проделывает философскую работу:
«Я видел, как что-то течет, затвердевает, снова течет, и ничто при этом не шелохнулось, каждое движение оборачивалось абсолютным оцепенением, все эти борозды, наросты, сама поверхность стылой грязи оказывалась ее обвалившейся внутренностью, ее землистое нагромождение — бесформенной внешностью; все это нигде не начиналось, нигде не кончалось, одинаково воспринималось с любой стороны, и едва различимая форма сплющивалась, опадала месивом, из которого глазам уже не дано было выбраться».
Возможно, в этом и есть его главная проблема – он пропускает через себя слишком много. Он и сам делится желанием, что хотел бы замедлить поток проносящихся отражений и образов. Иногда он не может перестать говорить, потому что рот открывается сам. Выпуская слова без остановки, Анри Зорге как будто хочет таким образом отдохнуть. Его действительно все переполняет – мысли, слова, ощущения, воспоминания. Ему хочется сделать тысячу вещей и оказаться в тысяче мест. Может, эта дрожь нетерпения и есть главный симптом его болезни, лихорадка, но не тела, а разума? Очевидно, что он страдает, вот только нужно ли ему сочувствие читателя, когда он заявляет, что ему не больно, но хотелось бы, чтобы было больнее?
Анри Зорге человек молодой и убежденный. Но болезнь, по-видимому, что-то все же сломает в нем. Он напишет черновик письма, в котором будет просить начальство об увольнении, и этот черновик попадется на глаза его отчиму, человеку еще более, чем сам Зорге, защищающему государство. Здесь начнется новый виток философской дискуссии, в которой главный герой будет сопротивляться не только постороннему обвинителю, но и внутренним импульсам не то совести, не то желания эту совесть уничтожить. Со страхом он задает отчиму вопрос, отражающий его собственные новые сомнения: а вы не боитесь, что наше государство однажды рухнет? Но с точки зрения взглядов, отчим представляет собой еще более убежденную версию самого Зорге. Он утверждает, что в государстве все едино. Все внутреннее и все внешнее соединено, чтобы осознать свое предназначение и приступить к исполнению общественно полезной функции. Любая попытка разрушения государства обернется служением государству. Невозможно уничтожить закон, потому что тогда потребовалось бы уничтожить все – всех людей и все вещи.
Конечно, роман Бланшо написан о людях, но не только. Битва идей, в которой почти исчезают личности, приводит к тому, что мы видим обнажение самой истории. Когда после начала эпидемии улицы пустеют, герой романа замечает:
«Складывалось впечатление, что теперь право разгуливать по ним (улицам – С.С.) имели только события, и если временами еще появлялись бредущие или бегущие между запертых домов люди, то были это лишь временно замаскированные события, сумевшие посредством выдержки и хитрости по крупицам набрать достаточно прочной субстанции, чтобы сформировать тело, но малейшее прикосновение могло без остатка разделаться с его существованием».
Иными словами, эпидемия – это не какая-то материальная инфекция. Она рождена атаками воспоминаний, жизни и все той же истории на людей. Люди поражены желанием истории стать справедливой. В глазах Зорге это приводит к тому, что закон действительно превращается в труп, но непонятно, то ли он сходит в могилу добровольно, то ли для того чтобы потом восторжествовать с новой силой.
Во «Всевышнем» иногда чувствуется заход на почти эзотерическую территорию, но эти эпизоды плохо резонируют с основной канвой повествования. Очень загадочной выглядит история, когда Анри Зорге вместе с сестрой спустились на кладбище в какой-то склеп и сестра, приказав брату лечь, произнесла:
«Пока я буду жить, будете жить вы и будет жить смерть. Пока у меня будет дыхание, будете дышать вы и будет дышать справедливость. Пока у меня будет мысль, ум будет злопамятством и местью. А теперь клянусь: там, где была несправедливая смерть, будет смерть справедливая; там, где кровь сделалась преступлением в беззаконии, кровь сделается преступлением в наказание; и да станет лучшее тьмой, чтобы худшему недостало света».
Дыхание библейской мудрости и библейской же угрозы в этих словах оставляет поистине гигантский простор для интерпретации, но этот эпизод кажется слишком уводящим в сторону. Хотя какой-то внеположный корень весь бед признает и сам герой, когда говорит, что
«из глубины времен к нам, ко мне устремлены самые мрачные ужасы крови, самые жуткие содрогания земли; об этом говорят книги, мне не было нужды их читать, я их знаю. Все эти истории замерли позади, в отвратительной неподвижности, и выжидают: они ждут, чтó именно я предприму, чтобы наложить на мою жизнь свою форму».
В общем, даже с точки зрения идей роман Бланшо напоминает большой архипелаг. Здесь с одинаковым упорством доказывается необходимость свержения закона и невозможность никак уязвить государство. Обсуждаются детские травмы главного героя и встречаются необъяснимые разрывы повествования, из которых хлещет поток эзотерической мудрости. Здесь одни герои призывают заразить болезнью саму историю, чтобы она поразила все живое, а другие обвиняют заключенных в том, что те любят причитать, а на самом деле обожают свою тюрьму. Мы уже говорили, что отчасти это угрожает самой связности повествования. Может, кто-то скажет, что автор плохо продумал свою книгу, но, пожалуй, это структурное последствие сильной лихорадки, которой все охвачены в этом романе. Герои здесь то кричат, то замирают в полной неподвижности. В общем, «Всевышний» - это, возможно, книга о том, как лихорадочное сознание стремится разместить и осознать себя в координатах очень полярных взглядов на мир, государство и законопослушность.
Сергей Сиротин
Опубликовано в журнале "Урал", №3, 2024.